Правозащитники опубликовали ежегодный аналитический доклад «Оценка состояния государственной сферы защиты прав потерпевших от преступлений в 2025 году».
Он состоит не только из сухих цифр, но показывает и то, что происходит с людьми после преступлений — получают ли они помощь, возвращают ли свои деньги и/или жилье, работает ли защита со стороны государства. Вывод тревожный: хотя уличная преступность уменьшается, зато мошенничества выходят на новый уровень, а сами потерпевшие нередко вынуждены оставаться один на один со своими проблемами.
Bulkin Sergey/news.ru/Global Look Press
В 2025 году, по официальным данным МВД РФ, в России было зарегистрировано 1,77 млн преступлений — меньше, чем годом ранее (1,91 млн). Снижается количество краж, грабежей, в целом уличной преступности. Но на фоне общего снижения регистрируемой преступности происходят глубокие структурные сдвиги и приходят качественно иные угрозы — цифровые, транснациональные, организованные, воздействующие на самое уязвимое звено любой системы защиты: человеческую психику.
И вот здесь начинается расхождение между статистикой и реальностью.
Не идут в полицию от стыда
Одновременно с падением общего числа преступлений растёт их тяжесть и масштаб ущерба.
Мошенничество стало самым массовым и самым нераскрываемым преступлением в России. В 2025 году зарегистрировано более 411 тысяч таких случаев. Раскрываемость составила около 15,9%. А в цифровой сфере — всего 10,2%.
То есть девять из десяти преступлений просто исчезают в системе.
Правозащитник Матвей Гончаров из Фонда поддержки пострадавших от преступлений объясняет это откровенно:
«Мы имеем дело не со снижением преступности, а с её миграцией. Преступность уходит с улицы — в телефон, в интернет, в голову человека».
Масштаб проблемы при этом растёт быстрее, чем статистика успевает её фиксировать.
По оценкам, ущерб от мошенничества в России уже достигает 275–295 млрд рублей в год. То есть в день — до 1 млрд рублей.
За три года граждане потеряли более 387 млрд рублей. Но даже эти цифры — неполные.
Снижение преступности выглядит убедительно — пока не начинаешь смотреть, что именно снижается.
Да, кражи — минус. Грабежи — минус.
А вот кибермошенничество, организованные схемы, преступления с использованием данных — растут и усложняются.
В 2025 году не раскрыто 849 тысяч преступлений в этой сфере. Из них почти 300 тысяч — тяжкие и особо тяжкие. В 788 тысячах случаев даже не установлено лицо преступника.
Это и есть новая реальность: когда преступление есть — преступника нет.
Но главный перелом — даже не в технологиях.
«Главный инструмент мошенника — не программа, а человек, — говорит Гончаров. — Это работа с психикой. Жертву вводят в состояние, в котором она сама обходит любые защитные системы».
И здесь ломается вся логика защиты.
Банки блокируют переводы. Государство вводит ограничения. Но всё это срабатывает после того, как человека уже обманули.
После того, как решение им принято. И деньги уже ушли.
«Текущая модель борьбы — запаздывающая, — подчёркивает Гончаров. — Она реагирует на последствия, а не на причину».
В результате возникает парадокс, который невозможно объяснить одной статистикой.
Преступлений становится меньше — но ущерб растёт, раскрываемость падает и страх усиливается.
Потому что изменилась сама природа угрозы.
Сегодня не нужно выходить на улицу ночью, чтобы столкнуться с преступником. Она приходит через звонок, сообщение, ссылку.
Оно не требует силы. А только доверия.
И именно доверие становится главной слабостью человека.
«Мы находимся в точке, когда количественные показатели перестают отражать реальность, — говорит Гончаров. — Важно не сколько преступлений совершается, а какие именно».
А совершаются — те, которые не видно в отчётах, но которые меняют жизнь.
Можно не нарушать законов — и потерять всё. Быть осторожным — и всё равно ошибиться, оказавшись внутри чужого сценария.
Квартира как новая зона риска
Прошлогодняя история с «эффектом Долиной» стала не просто громким уголовным делом — она показала новую модель преступности, где жертвой оказывается уже не только тот, кого обманули, но и тот, кто формально всё сделал правильно.
Схема выглядит почти абсурдно. Продавец — зачастую пожилой человек — под влиянием мошенников продаёт квартиру. Деньги передаёт третьим лицам. Затем признаётся потерпевшим и идёт в суд — оспаривать сделку.
И суд эту сделку отменяет.
В результате покупатель — проверивший документы, прошедший банк, нотариуса, ипотеку — остаётся без квартиры и без денег.
Продавец — формально жертва, но с возвращённым жильём.
Денег — нет.
Правозащитник Матвей Гончаров называет это системным сбоем:
«Государство, защищая одну категорию потерпевших, фактически создаёт другую — без какой-либо защиты вообще».
По разным оценкам, в судах уже сотни таких дел.
Но проблема даже шире, чем сама схема.
Она разрушает базовое доверие к государству.
Покупка недвижимости — это всегда акт веры в систему: в реестр, в суд, в правила. В то, что если ты действуешь по закону, ты защищён.
Отныне это больше не так.
«Мы столкнулись с ситуацией, когда соблюдение всех процедур не гарантирует безопасности, — говорит Гончаров. — Это фундаментальный риск, который меняет поведение людей».
И меняет рынок. После медийного взрыва вокруг этого дела изменилось и восприятие сделок в сфере недвижимости. Пожилой человек — ещё недавно очевидная жертва мошенников — вдруг стал восприниматься как потенциальный источник угрозы.
И это, возможно, главное последствие «дела Долиной».
Государство против последствий — или против причины
Если смотреть только на цифры, может показаться, что ситуация под контролем. Преступлений все же становится меньше, значит, система работает, показатели улучшаются.
Но стоит посмотреть шире — и возникает вопрос: а что именно считается успехом?
В большинстве развитых стран исходят не из количества раскрытых уголовных дел, а из того, что происходит с человеком после преступления.
В Великобритании и США действуют компенсационные фонды, которые покрывают хотя бы часть ущерба — медицинского, психологического, финансового. В Германии выплаты для потерпевшего возможны даже в том случае, если преступник не найден. Во Франции работают специальные комиссии, которые принимают решения о компенсациях в ускоренном порядке — без многолетних судов. Есть подобные примеры и у наших ближайших соседей – в Казахстане и Азербайджане. То есть ряд современных государств признаёт простую вещь:
преступление — это не только уголовное дело, но и чья-то разрушенная жизнь, за которую кто-то должен взять ответственность.
В России, увы, потерпевший нередко остается один на один с последствиями. Он должен сам написать заявление, сам добиться возбуждения дела, сам следить за его ходом, идти в суд, пытаться взыскать деньги. И чаще всего — безрезультатно.
Если преступник не найден — всё заканчивается на этом. Если найден — это ещё не значит, что ущерб будет возмещён, даже если осужденный уходит отбывать срок.
«Система построена так, что защита прав существует формально, но не реализуется на практике», — говорит Матвей Гончаров.
И в этом — главный разрыв между статистикой и реальностью.
Потому что статистика считает преступления.
А жизнь — последствия.
Можно снижать количество краж, улучшать показатели раскрываемости и рапортовать об эффективности.
Но если человек после преступления остаётся без денег, без жилья и без защиты — система для него не сработала.
И тогда возникает главный вопрос, на который цифры не отвечают: что именно мы снижаем — преступность или ответственность за неё?
Пока ответ выглядит так: преступлений действительно становится меньше.
Но цена каждого из них — выше.
И платит её, как правило, не государство.
А сам потерпевший.
Изменить систему оценки
На этом фоне особенно показательно, что решения, о которых говорят эксперты, не выглядят ни радикальными, ни невозможными.
Правозащитник Матвей Гончаров формулирует её предельно просто: система должна защищать гражданина не только от преступления, но и от последствий.
Для этого необходимо создать механизм компенсаций для потерпевших, при котором человек получает хотя бы частичное возмещение своего ущерба вне зависимости от того, найден преступник или нет.
«Сегодня ситуация абсурдна: если преступник неустановлен, человек остаётся без всего. Но именно в таких случаях помощь нужна больше всего», — говорит Гончаров.
Второе — пересмотр роли потерпевшего в процессе. Не как формальной стороны, а как полноценного участника, имеющего доступ к информации, к материалам дела, к обратной связи. Третье — перенос акцента с последствий на причину.
«Мы боремся с транзакциями, а не с моментом, когда человек принимает решение их совершить», — подчёркивает он.
Именно поэтому, по его мнению, ключевой элемент — профилактика: обучение, информирование, работа с психологическими механизмами, на которых строится современное мошенничество.
Четвёртое — системное взаимодействие банков, операторов и государства. Не в виде отдельных мер, а как единой среды, где реакция происходит в реальном времени, а не постфактум.
И, наконец, главное — изменение самой системы оценки.
«Пока мы считаем количество преступлений, мы не видим их последствий для человека», — говорит Гончаров.
А именно последствия сегодня и определяют реальность. Все эти меры не выглядят недостижимыми. Они уже работают в других странах. И вполне эффективно.
Но между пониманием и внедрением по-прежнему остаётся дистанция.
И пока она сохраняется, статистика может продолжать улучшаться.
А жизнь — нет.
Источник: https://www.mk.ru/social/2026/04/02/prestuplenie-est-prestupnika-net-pravozashhitnik-rasskazal-o-strukturnykh-sdvigakh-i-novykh-ugrozakh-dlya-rossiyan-ot-moshennikov.html
